понедельник, 5 января 2015 г.

Интервью студенту Свято-Филаретовского
православно-христианского института.


Вопрос: Батюшка, видите ли вы проблему понимания богослужения мирянами и, если да, то в чем она?
О.А.: Проблема конечно есть. В отношении литургики незнание элементарных вещей вопиюще. К сожалению, подчас складывается впечатление, что люди считают нормой, что они в храме ничего не понимают, а присутствуют как гости при некоем, им совершенно непонятном действе. Причем речь идет не о людях с улицы, а о людях, которые получили благословение на обучение в православном институте (о. Амвросий преподает в православном институте «Содействие), т.е. они прошли какой-то отбор, не совсем «профаны». Это незнание, конечно, очень печально.
Вопрос: В чем вы видите причины этого?
О.А.: Причин здесь, наверно, много; думаю, что есть причины более глубинные и более поверхностные. Во-первых, у нас большей частью не предполагается, что наши миряне, народ Божий, присутствующие на богослужении, в нем участвуют; им это даже не известно, например, что им надо произносить «Аминь» на возглас священника, что они могут читать, петь в храме (кроме, конечно, того, что общепринято: Символ веры, воскресная песнь). Считается, что это дело профессионалов, а миряне только присутствуют, нет установки, что это нужно знать.
Другая причина в том, что язык богослужения достаточно труден для восприятия не только в филологическом, а в более глубоком смысле, потому что православное богослужение складывалось весьма давно, начиная с апостольского века; многое элементы службы нуждаются сегодня в комментарии, то, что для своей эпохи было естественным, сейчас воспринимается как очень архаическое, и никто не учит, как войти в это. В это войти можно и нужно, но для этого необходимо прилагать усилия. Также как, например, люди неподготовленные не понимают языка иконы, церковную музыку, сейчас мы дошли до того, что уже и классическую музыку не понимают. Поэтому надо людей определенным образом воспитывать, объяснять им какие-то вещи, которые лежат в основе службы.
Третий момент, уже чисто филологический: многие богослужебные тексты сложны для восприятия. Они сложны, даже если мы прекрасно знаем славянский и греческий язык, они все равно сами по себе требуют определенного напряжения ума, потому что эти тексты наполнены огромным богословским содержанием, сложным по образности, поэтому, конечно, воспринять их со слуха трудно. Даже когда поют светскую мелодию, песню, мы с трудом воспринимаем слова, особенно если у артистов плохая дикция. А в храме со слуха воспринимать содержание песнопений, конечно, очень сложно. И не только песнопений, но и чтений тоже, например, в тексте Псалтири, ни для кого не секрет, есть «темные места», не понятные без комментариев.
Менее серьезный момент, но тоже дающий определенный негативный эффект – это небрежное церковное пение и чтение: чтецы что-то читают под нос себе, сами не очень понимают, что они читают, неправильно расставляют логические ударения. То же можно сказать и про пение. О концертном пении часто говорят, что оно искажает истинный образ православного богослужения, но и самое простое обиходное пение иногда бывает несовершенным и не помогает понять, не открывает смысл того, что поется, и молитвенно подключить к этому пению прихожан, присутствующих в храме, а наоборот, закрывает смысл еще больше.
Вопрос: Какие Вы видите пути решения проблемы, возможно ли «открыть» богослужение мирянам?
О.А.: Я думаю, что все возможно, если будет поставлена такая цель. Но, к сожалению, у меня создается впечатление, что этой цели не ставится; что не только прихожане считают нормой свое полное непонимание, но и сами священники не понимает важности того, что нужно донести до всех, присутствующих в храме, содержание, смысл службы.
Что здесь можно делать? Начнем с самого простого – работы с чтецами и певцами: чтобы они готовились к службе, чтобы думали над тем, что читают, чтобы чтение было разумным, чтобы пение было тоже молитвенным, а не только эстетическим.
Что касается непонимания текстов, я думаю, что здесь самый простой вариант – издание двуязычных брошюр с изменяемыми текстами (на какие-то дни года, на праздники) и раздача их на время богослужения. Что касается неизменных текстов, то такие брошюры уже существуют; при этом нужны брошюры с параллельным переводом или, по крайней мере, с каким-то комментарием.
Очень полезны были бы занятия с людьми по богослужению; чтобы священник или кто-то из образованных прихожан разбирал с желающими наиболее важные элементы службы. Такие занятия, конечно, важны, но они, естественно, будут касаться не большинства; не многие могут уделить значительное время самообразованию или посещать какие-то курсы по изучению богослужения.
Что касается введения каких-то элементов богослужения, читающихся и поющихся на русском языке, то сегодня это вопрос очень болезненный, хотя никаких догматических и канонических препятствий к этому нет. С моей точки зрения, перевод всего богослужения на русский был бы неправильным. Неизменяемую канву богослужения достаточно легко прокомментировать и даже выучить наизусть. Что касается бесчисленного кол-ва тропарей, кондаков, стихир, то было бы крайне наивно полагать, что прихожане легко поймут их, посетив какие-то курсы по богослужению или церковнославянскому языку при храме, что они будут это без проблем воспринимать со слуха. Поэтому здесь возможно, по крайней мере, в каких-то случаях, введение русскоязычных текстов, и особенно если эти тексты читаются. Перевести певческие тексты сложнее, а чтение кафизм, Апостола, т.д., по-русски очень желательно, потому что они очень плохо понимаются. Особенно послания святого апостола Павла очень сложны и по языку, и по богословию, а в славянском переводе они вообще труднопонимаемы, потому, к сожалению, у нас их практически не понимают вообще. Кто-то из наших богословов начала века говорил, что это отразилось на русском благочестии, что богословие ап. Павла полностью выпало из русского церковного сознания, в силу непонятности его посланий по-славянски. Для знающих людей славянский перевод очень точен и очень адекватно передает оригинал, но чтобы это понять, надо знать и славянский язык и греческий, это для профессионалов. Поэтому, конечно, какое-то использование русского языка в богослужении в качестве вспомогательного средства было бы очень желательным, и не только в чтении, но и в пении: например, когда какие-то тропари или стихиры поются несколько раз, можно было бы один раз петь по-русски.
Особенно это удобно сделать в тех приходах, где более развита общинная жизнь, где люди не с улицы приходят, а составляют в основном некое «органическое единство», если они выскажутся за, то могут совместно решить этот вопрос. Но и в любом приходе некоторые тексты было бы желательно слышать по-русски, прежде всего, Священное Писание, но и некоторые стихиры, молитвы, которые являются кладезем богословия уже византийского. Если мы не понимаем их, то все это проходит мимо. Вот и получается, что люди задают совсем детские вопросы, ответ на которые содержится в богослужении, и если бы они богослужение понимали, то такие вопросы не рождались бы; а подобные вопросы свидетельствуют о страшной богословской безграмотности. Ведь богослужебные тексты были предназначены для просвещения. Есть наивное представление, что это только пение Богу, только для Бога. Конечно, это во славу Божию совершается, но также, чтобы просветить людей светом ведения, ибо воля Божия в том, чтобы люди пришли к познанию истины, а не чтобы они во тьме невежества пребывали. Поэтому одно другому не противоречит: богослужение нужно людям, хотя поется Богу, и нужно максимально довести содержание богослужения до ума и сердца молящихся, до сознания возможно большего числа членов Церкви.
Вопрос: Батюшка, Вы сами сказали, и это абсолютная правда, что вопрос русского языка и гласного чтения «тайных» молитв очень болезнен, хотя, кажется, с чем тут можно воевать? Как Вы считаете, почему это так?
О.А.: Потому что особенность нашего русского благочестия – его консерватизм, мы с трудом воспринимаем что-то новое, по этой причине всякие изменения воспринимаются отрицательно. Хотя насколько древними являются обычаи, которые воспринимаются положительно, это большой вопрос: например, так любимые нашими прихожанами акафисты – это явление недавнего времени – 19-20 века, (интервьюер: и гармонизация по гласам – 2-я половина 19 века); многие вещи, к к-рым мы уже привыкли, родились буквально несколько 10летий назад. И, к сожалению, здесь многое является неполезным для церкви: никого не смущает бессистемное сокращение службы, хотя это тоже «реформа», отход от традиции; но если мы оставляем от всенощной какие-то клочки, поющиеся как концертные номера, однако на традиционном славянском языке, то это воспринимается нормально. Хотя отцы, которые стояли у истоков нашего богослужения, конечно, ничего подобного не предполагали.
Интервьюер: Да, и когда недавно совсем была введена эта византийская богослужебная «виньетка»: «Господи, спаси благочестивыя…», – разрывающая ход службы и ее реально удлиняющая, это было всеми принято абсолютно спокойно, можно сказать, безгласно. Получается, что новые обычаи, безразличные по отношению к смыслу или вредные для него, воспринимаются совершенно спокойно и положительно, а как только речь заходит о богослужебном употреблении русских переводов и воссоединении литургии, т.е. о сущностном исправлении богослужения, возвращении его к своей природе, так сразу начинается какая-то дикая война; впечатление какого-то вражьего восстания на область Божиего. В чем причина?
О.А.: Это, в особенности, связано с тем, что почти целое столетие церковь развивалась ненормально, в условиях гонения, внешнего нажима. (Интервьюер: да, отнимавшего у нее сначала самую жизнь, а потом выдавливавшего все живое) И потом одним из самых печальных явлений этого времени было обновленчество, которое в отношении реформ больше декларировало, чем делало, но все же декларировало то, что необходим переход к более понятному русскому языку богослужения. На самом деле, они почти ничего не сделали в этом направлении, но, тем не менее, за людьми, которые занимаются проблемой переводов, и которые не возражали бы против введения элементов русского языка в богослужение, закрепилась сегодня кличка, я считаю, ярлык «обновленцев», что совершенно неверно, потому что главное зло в обновленчестве было не в том, что они использовали какие-то лозунги «обновления», а в том, что они предали церковь и стали угождать безбожной власти – вот это от них отвратило благочестивых и искренне любящих Церковь людей; но, к сожалению, проблема такая возникла, и действительно многое новое, что они демагогически делали своим лозунгом, воспринимается отрицательно.
Интервьюер: Получается, что утратилась способность различения духов, и мы не можем разделить действительную насущную нужду церкви, идущую из глубины ее жизни, от ее окарикатуривания, по сути, безбожной властью? Творцы литургии, конечно, не предполагали, что она может быть разорвана на молитвы для клира и для мирян.
О.А.: Об это, м. б., нехорошо говорить, но здесь есть некий момент борьбы священников за свои «сословные» права: священникам легче читать молитву про себя, это делает службу короче, не нужно напрягать голос, не секрет, что многие священники просто пробегают эти молитвы глазами. А также в этом проявляется и уже отмеченный нами консерватизм русского благочестия, его замкнутость на внешнюю сторону, а не на смысл богослужения. Действительно, уже давно сложилась традиция (почему – никто не задумывается), что евхаристическая молитва исполняется попеременно хором и предстоятелем, это считают неприкосновенным. Хор поет, священник читает молитву глазами, а прихожане при этом благоговейно стоят – в этом и состоит общее священнодействие. Конечно, при этом теряется восприятие евхаристического канона как единой и центральной молитвы Литургии.
Интервьюер: То, что Вы говорите очень печально, и не означает ли это, что священство, образно говоря, «узурпировав» общее богослужение, совершив этот духовный грех, само перестало в результате понимать его смысл? (говоря, конечно, в общем, как о проблеме, а не конкретно, о лицах)
О.А.: В определенном смысле это так. Конечно, в какой-то степени исторически, филологически, драматургически все всё понимают, но на практике такие вот «кастовые» представления священства рождают и совсем извращенные формы благочестия. Например священнику тяжело исповедовать огромное количество людей на Рождество и Пасху, из этого рождается запрет причащаться в эти праздники, который мотивируется не тем, что священнику тяжело, а тем, что это праздник, и надо было заранее поговеть и причаститься, а в праздник этого уже не надо делать. Иногда даже ссылаются на всяких старцев и стариц; я, например, читал листовку, в которой было написано, что Пелагея Рязанская говорила, что надо причащаться в Великий Четверг, а на Пасху уже нельзя, иначе будет аннулировано причастие Великого Четверга, а причастие в Великий Четверг зачитывается на четыре года вперед. Это, конечно, совершенно нелепые представления, но они отражают взгляды какой-то части верующих людей.
С этим «разрывом» литургии в какой-то степени связано и то, что народ воспринимает службу, как некое сакральное действие; в старые времена люди всё же знали каким-то образом его общее содержание. В отличие от нынешнего состояния дела, ни для кого не было секретом, что, например, суть евхаристии в воспоминании смерти и воскресения Христа; потому что все жили в христианском обществе, впитывали православные традиции со всех сторон. А сейчас люди абсолютно расцерковлены, в голове полный сумбур, боюсь, что многие даже не связывают происходящее в храме с евангельскими событиями, с Тайной вечерей (здесь о. Амвросий имел в виду массу «статистических» христиан, которых церковь всегда зачисляет в свои ряды).
Интервьюер: Не кажется ли Вам, что это связано с отсутствием просвещения, заботы о катехизации?
О.А.: Да, у нас как-то принято считать, что всё должно получаться само собой; ведь для священников забота о понятности богослужения - дополнительная головная боль. Если говорить о введении русскоязычных чтений, то нужно каждый раз их готовить, искать зачала, ведь в русском тексте нет этой разбивки. Конечно, хорошо было бы издать двуязычные параллельные богослужебные Евангелие и Апостол. Но все тормозится не только этой, условно говоря, борьбой клира за свои «сословные права», а еще и тем, что есть люди определенного образа мысли, которые при любом упоминании об этих проблемах впадают в истеричный тон, исключающий возможность что-либо обсуждать. Это очень портит дело.
Интервьюер: Этот фанатизм, конечно, присутствует, фанатизм был всегда. Но не кажется ли Вам, что сегодня он не определяет ситуации и имеет силу только потому, что отсутствует ясно выраженное церковное благословение на возможность этих изменений? Ведь речи не идет, в частности, об отказе от церковнославянского языка, а только о возможности богослужебного введения русского по желанию приходов, ведь при этом и церковнославянский сразу станет глубже восприниматься.
О.А.: Это безусловно так; и опыт показывает, что когда все это вводится в храмах, это не вызывает никаких возражений у прихожан, напротив, все очень довольны. И касается это не только московских интеллигентов, но и самых простых людей в деревне. Например, так получилось у нас в монастыре когда-то: у нас был очень слабый хор, который не мог тянуть долго пение; и получился выбор – либо будут большие пустые паузы тишины, либо необходимо вслух читать так называемые «тайные» молитвы. Мы стали читать, и все были довольны, и это привело только к укреплению веры и прихода.
Интервьюер: И у меня есть сходный опыт. В деревне Тверской области непонятно откуда появился священник, который стал «тайные» молитвы читать громко, и простые деревенские бабушки стали его благодарить, потому что они, наконец-то, как сами говорили, начали что-то понимать. Не могу удержаться, чтобы не рассказать и мой личный опыт: для меня впервые литургию приоткрыл о. Глеб Каледа, когда вышел на открытое служение и стал читать первую «тайную» молитву вслух при молчании хора. Я до этого уже 10 лет была активно церковным человеком, и не знала литургии, как и большинство из опрошенных мною сегодня. И вдруг открылся ее смысл, открылась потрясающая красота и бездонное измерение литургии, величайшая радость и драма предстояния Богу. Одно это сразу углубляет духовный опыт, веру.
Батюшка, скажите еще пожалуйста, что, по-Вашему, нужно, чтобы изменить ситуацию, чтобы это благословение появилось?
О.А.: Нужна церковная воля, в общецерковном масштабе, конечно, невозможно ничего серьезного сделать без участия священноначалия. И надо сказать, что сейчас общество готово к этому. Это связано в значительной степени с литургическим возрождением, начатым св. Иоанном Кронштадтским, с его литургической практикой; он, как вы знаете, служил каждый день, и призывал причащаться часто, за каждой литургией, что для его времени было совершенно нехарактерно, и он кстати имел проблемы с церковным начальством. Однако в первохристианское время, причащение за каждой службой было нормой. Так бывает в истории Церкви: какие-то вещи исчезают и снова появляются в сходных исторических условиях. Сегодня, после времени гонений, «времени суда» в 20 веке, произошло изменение системы координат в церкви: и вот люди вновь стали причащаться часто. Они ничего может быть не знают, но чувствуют, что причащаться раз в год, как это было принято в 19 веке, сейчас невозможно. А когда знаний (пусть и поверхностных) было значительно больше, никому и в голову не приходило, что в причастии раз в год что-то не так. Изменилось время, изменилось на каком-то глубинном уровне и церковное сознание.
Интервьюер: Но это значит, что Господь совершил Свое действие на глубинном мистическом уровне и далее ждет от нас синергийного осознанного усилия углубления понимания и «исцеления» богослужения. Это значит, что именно сегодня время возвращения к традиции, к промыслительно вернувшимся смыслам первохристианской эпохи, а именно: к родному языку и соборной полноте литургии. И приведет это к синергийной Богочеловеческой полноте литургического возрождения, а не к развалу богослужения и церкви, как боятся противники всяческих перемен.
Батюшка, последний вопрос: поскольку Вы переводите богослужебные тексты, может быть, Вы кратко скажите о каких-то проблемах перевода?
О.А.: Ну, во-первых, перевод может быть подстрочником, который передает смысл, но не передает форму и получается потому отталкивающе антихудожественным. Это главный аргумент против переводов: их сухость и прозаичность. А иногда специально сами придумывают какие-то вульгаризмы и говорят: «Что вы хотите, чтобы такое звучало в храме?» Но любой текст можно перевести по-разному, и возвышенно и вульгарно. Может быть сделан также излишне «литературный» перевод, что тоже не очень хорошо, поскольку такой литературный перевод всегда очень индивидуален. И как в храме не принято чтение-декламация – т.е. нам было бы неприятно, если бы например, по-славянски стали читать с выражением, «как стихи», и потому в церкви принято чтение-речитатив – так, наверно, были бы неуместны поэтические переводы богослужебных текстов. Есть и другая проблема – любые попытки точно передать форму византийских текстов, сохранить то же количество слогов в каждой строфе канона, приводят к отходу от буквального смысла, и мы подвергаемся обвинениям в искажении богослужебных текстов. Поэтому должна быть какая-то золотая середина: с одной стороны, перевод должен быть литературным и не шокировать своей вульгарностью, с другой стороны, его излишняя литературность с ущербом для смысла также нежелательна и недопустима.


23.01.2013

Комментариев нет:

Отправить комментарий