понедельник, 19 января 2015 г.

Днесь вод освящается естество...

19 января в московской общине Рождества Пресвятой Богородицы РПЦЗ иеромонахом Амвросием была отслужена Божественная Литургия святителя Василия Великого, по окончании которой был совершен чин великого освящения воды.

Чтение святого Евангелия.



Перед причастием.


Великое освящение воды.




среда, 7 января 2015 г.

Рождество Христово 2015 года

Рождество Христово
в московских общинах РПЦЗ


Впервые после присоединения к РПЦЗ в московских общинах Рождества Пресвятой Богородицы и Святой Троицы иеромонахом Амвросием (Тимротом) были совершены праздничные Богослужения.
В навечерие Рождества Христова службы совершались в Свято-Троицком храме под Коломной. Накануне была отслужена вечерня, малое повечерие и утреня.

Шестого января служба навечерия Рождества Христова началась с Царских Часов.


Проскомидия.

Каждение на Великой вечерне.


Пение праздничных тропарей между паримиями.


Чтение Евангелия.


Литургия св. Василия Великого.



Святое Причастие.


Проповедь после Литургии.




Службы на праздник Рождества Христова были совершены в домовом храме московского прихода Рождества Пресвятой Богородицы. Накануне было отслужено Всенощное бдение.

Лития.


Чтение Евангелия на утрени.


"Слава Тебе, показавшему нам свет".


В день праздника Литургия началась с пения праздничных антифонов.




Чтение Евангелия.


Пение Символа веры.



Святое Возношение.


Отпуст после Литургии.


Чтение Рождественских посланий митрополита Агафангела и епископа Вологодского и Великоустюжского Афанасия.


По окончании Богослужения прошло праздничное чаепитие с неизменным пением колядок.




понедельник, 5 января 2015 г.

Интервью студенту Свято-Филаретовского
православно-христианского института.


Вопрос: Батюшка, видите ли вы проблему понимания богослужения мирянами и, если да, то в чем она?
О.А.: Проблема конечно есть. В отношении литургики незнание элементарных вещей вопиюще. К сожалению, подчас складывается впечатление, что люди считают нормой, что они в храме ничего не понимают, а присутствуют как гости при некоем, им совершенно непонятном действе. Причем речь идет не о людях с улицы, а о людях, которые получили благословение на обучение в православном институте (о. Амвросий преподает в православном институте «Содействие), т.е. они прошли какой-то отбор, не совсем «профаны». Это незнание, конечно, очень печально.
Вопрос: В чем вы видите причины этого?
О.А.: Причин здесь, наверно, много; думаю, что есть причины более глубинные и более поверхностные. Во-первых, у нас большей частью не предполагается, что наши миряне, народ Божий, присутствующие на богослужении, в нем участвуют; им это даже не известно, например, что им надо произносить «Аминь» на возглас священника, что они могут читать, петь в храме (кроме, конечно, того, что общепринято: Символ веры, воскресная песнь). Считается, что это дело профессионалов, а миряне только присутствуют, нет установки, что это нужно знать.
Другая причина в том, что язык богослужения достаточно труден для восприятия не только в филологическом, а в более глубоком смысле, потому что православное богослужение складывалось весьма давно, начиная с апостольского века; многое элементы службы нуждаются сегодня в комментарии, то, что для своей эпохи было естественным, сейчас воспринимается как очень архаическое, и никто не учит, как войти в это. В это войти можно и нужно, но для этого необходимо прилагать усилия. Также как, например, люди неподготовленные не понимают языка иконы, церковную музыку, сейчас мы дошли до того, что уже и классическую музыку не понимают. Поэтому надо людей определенным образом воспитывать, объяснять им какие-то вещи, которые лежат в основе службы.
Третий момент, уже чисто филологический: многие богослужебные тексты сложны для восприятия. Они сложны, даже если мы прекрасно знаем славянский и греческий язык, они все равно сами по себе требуют определенного напряжения ума, потому что эти тексты наполнены огромным богословским содержанием, сложным по образности, поэтому, конечно, воспринять их со слуха трудно. Даже когда поют светскую мелодию, песню, мы с трудом воспринимаем слова, особенно если у артистов плохая дикция. А в храме со слуха воспринимать содержание песнопений, конечно, очень сложно. И не только песнопений, но и чтений тоже, например, в тексте Псалтири, ни для кого не секрет, есть «темные места», не понятные без комментариев.
Менее серьезный момент, но тоже дающий определенный негативный эффект – это небрежное церковное пение и чтение: чтецы что-то читают под нос себе, сами не очень понимают, что они читают, неправильно расставляют логические ударения. То же можно сказать и про пение. О концертном пении часто говорят, что оно искажает истинный образ православного богослужения, но и самое простое обиходное пение иногда бывает несовершенным и не помогает понять, не открывает смысл того, что поется, и молитвенно подключить к этому пению прихожан, присутствующих в храме, а наоборот, закрывает смысл еще больше.
Вопрос: Какие Вы видите пути решения проблемы, возможно ли «открыть» богослужение мирянам?
О.А.: Я думаю, что все возможно, если будет поставлена такая цель. Но, к сожалению, у меня создается впечатление, что этой цели не ставится; что не только прихожане считают нормой свое полное непонимание, но и сами священники не понимает важности того, что нужно донести до всех, присутствующих в храме, содержание, смысл службы.
Что здесь можно делать? Начнем с самого простого – работы с чтецами и певцами: чтобы они готовились к службе, чтобы думали над тем, что читают, чтобы чтение было разумным, чтобы пение было тоже молитвенным, а не только эстетическим.
Что касается непонимания текстов, я думаю, что здесь самый простой вариант – издание двуязычных брошюр с изменяемыми текстами (на какие-то дни года, на праздники) и раздача их на время богослужения. Что касается неизменных текстов, то такие брошюры уже существуют; при этом нужны брошюры с параллельным переводом или, по крайней мере, с каким-то комментарием.
Очень полезны были бы занятия с людьми по богослужению; чтобы священник или кто-то из образованных прихожан разбирал с желающими наиболее важные элементы службы. Такие занятия, конечно, важны, но они, естественно, будут касаться не большинства; не многие могут уделить значительное время самообразованию или посещать какие-то курсы по изучению богослужения.
Что касается введения каких-то элементов богослужения, читающихся и поющихся на русском языке, то сегодня это вопрос очень болезненный, хотя никаких догматических и канонических препятствий к этому нет. С моей точки зрения, перевод всего богослужения на русский был бы неправильным. Неизменяемую канву богослужения достаточно легко прокомментировать и даже выучить наизусть. Что касается бесчисленного кол-ва тропарей, кондаков, стихир, то было бы крайне наивно полагать, что прихожане легко поймут их, посетив какие-то курсы по богослужению или церковнославянскому языку при храме, что они будут это без проблем воспринимать со слуха. Поэтому здесь возможно, по крайней мере, в каких-то случаях, введение русскоязычных текстов, и особенно если эти тексты читаются. Перевести певческие тексты сложнее, а чтение кафизм, Апостола, т.д., по-русски очень желательно, потому что они очень плохо понимаются. Особенно послания святого апостола Павла очень сложны и по языку, и по богословию, а в славянском переводе они вообще труднопонимаемы, потому, к сожалению, у нас их практически не понимают вообще. Кто-то из наших богословов начала века говорил, что это отразилось на русском благочестии, что богословие ап. Павла полностью выпало из русского церковного сознания, в силу непонятности его посланий по-славянски. Для знающих людей славянский перевод очень точен и очень адекватно передает оригинал, но чтобы это понять, надо знать и славянский язык и греческий, это для профессионалов. Поэтому, конечно, какое-то использование русского языка в богослужении в качестве вспомогательного средства было бы очень желательным, и не только в чтении, но и в пении: например, когда какие-то тропари или стихиры поются несколько раз, можно было бы один раз петь по-русски.
Особенно это удобно сделать в тех приходах, где более развита общинная жизнь, где люди не с улицы приходят, а составляют в основном некое «органическое единство», если они выскажутся за, то могут совместно решить этот вопрос. Но и в любом приходе некоторые тексты было бы желательно слышать по-русски, прежде всего, Священное Писание, но и некоторые стихиры, молитвы, которые являются кладезем богословия уже византийского. Если мы не понимаем их, то все это проходит мимо. Вот и получается, что люди задают совсем детские вопросы, ответ на которые содержится в богослужении, и если бы они богослужение понимали, то такие вопросы не рождались бы; а подобные вопросы свидетельствуют о страшной богословской безграмотности. Ведь богослужебные тексты были предназначены для просвещения. Есть наивное представление, что это только пение Богу, только для Бога. Конечно, это во славу Божию совершается, но также, чтобы просветить людей светом ведения, ибо воля Божия в том, чтобы люди пришли к познанию истины, а не чтобы они во тьме невежества пребывали. Поэтому одно другому не противоречит: богослужение нужно людям, хотя поется Богу, и нужно максимально довести содержание богослужения до ума и сердца молящихся, до сознания возможно большего числа членов Церкви.
Вопрос: Батюшка, Вы сами сказали, и это абсолютная правда, что вопрос русского языка и гласного чтения «тайных» молитв очень болезнен, хотя, кажется, с чем тут можно воевать? Как Вы считаете, почему это так?
О.А.: Потому что особенность нашего русского благочестия – его консерватизм, мы с трудом воспринимаем что-то новое, по этой причине всякие изменения воспринимаются отрицательно. Хотя насколько древними являются обычаи, которые воспринимаются положительно, это большой вопрос: например, так любимые нашими прихожанами акафисты – это явление недавнего времени – 19-20 века, (интервьюер: и гармонизация по гласам – 2-я половина 19 века); многие вещи, к к-рым мы уже привыкли, родились буквально несколько 10летий назад. И, к сожалению, здесь многое является неполезным для церкви: никого не смущает бессистемное сокращение службы, хотя это тоже «реформа», отход от традиции; но если мы оставляем от всенощной какие-то клочки, поющиеся как концертные номера, однако на традиционном славянском языке, то это воспринимается нормально. Хотя отцы, которые стояли у истоков нашего богослужения, конечно, ничего подобного не предполагали.
Интервьюер: Да, и когда недавно совсем была введена эта византийская богослужебная «виньетка»: «Господи, спаси благочестивыя…», – разрывающая ход службы и ее реально удлиняющая, это было всеми принято абсолютно спокойно, можно сказать, безгласно. Получается, что новые обычаи, безразличные по отношению к смыслу или вредные для него, воспринимаются совершенно спокойно и положительно, а как только речь заходит о богослужебном употреблении русских переводов и воссоединении литургии, т.е. о сущностном исправлении богослужения, возвращении его к своей природе, так сразу начинается какая-то дикая война; впечатление какого-то вражьего восстания на область Божиего. В чем причина?
О.А.: Это, в особенности, связано с тем, что почти целое столетие церковь развивалась ненормально, в условиях гонения, внешнего нажима. (Интервьюер: да, отнимавшего у нее сначала самую жизнь, а потом выдавливавшего все живое) И потом одним из самых печальных явлений этого времени было обновленчество, которое в отношении реформ больше декларировало, чем делало, но все же декларировало то, что необходим переход к более понятному русскому языку богослужения. На самом деле, они почти ничего не сделали в этом направлении, но, тем не менее, за людьми, которые занимаются проблемой переводов, и которые не возражали бы против введения элементов русского языка в богослужение, закрепилась сегодня кличка, я считаю, ярлык «обновленцев», что совершенно неверно, потому что главное зло в обновленчестве было не в том, что они использовали какие-то лозунги «обновления», а в том, что они предали церковь и стали угождать безбожной власти – вот это от них отвратило благочестивых и искренне любящих Церковь людей; но, к сожалению, проблема такая возникла, и действительно многое новое, что они демагогически делали своим лозунгом, воспринимается отрицательно.
Интервьюер: Получается, что утратилась способность различения духов, и мы не можем разделить действительную насущную нужду церкви, идущую из глубины ее жизни, от ее окарикатуривания, по сути, безбожной властью? Творцы литургии, конечно, не предполагали, что она может быть разорвана на молитвы для клира и для мирян.
О.А.: Об это, м. б., нехорошо говорить, но здесь есть некий момент борьбы священников за свои «сословные» права: священникам легче читать молитву про себя, это делает службу короче, не нужно напрягать голос, не секрет, что многие священники просто пробегают эти молитвы глазами. А также в этом проявляется и уже отмеченный нами консерватизм русского благочестия, его замкнутость на внешнюю сторону, а не на смысл богослужения. Действительно, уже давно сложилась традиция (почему – никто не задумывается), что евхаристическая молитва исполняется попеременно хором и предстоятелем, это считают неприкосновенным. Хор поет, священник читает молитву глазами, а прихожане при этом благоговейно стоят – в этом и состоит общее священнодействие. Конечно, при этом теряется восприятие евхаристического канона как единой и центральной молитвы Литургии.
Интервьюер: То, что Вы говорите очень печально, и не означает ли это, что священство, образно говоря, «узурпировав» общее богослужение, совершив этот духовный грех, само перестало в результате понимать его смысл? (говоря, конечно, в общем, как о проблеме, а не конкретно, о лицах)
О.А.: В определенном смысле это так. Конечно, в какой-то степени исторически, филологически, драматургически все всё понимают, но на практике такие вот «кастовые» представления священства рождают и совсем извращенные формы благочестия. Например священнику тяжело исповедовать огромное количество людей на Рождество и Пасху, из этого рождается запрет причащаться в эти праздники, который мотивируется не тем, что священнику тяжело, а тем, что это праздник, и надо было заранее поговеть и причаститься, а в праздник этого уже не надо делать. Иногда даже ссылаются на всяких старцев и стариц; я, например, читал листовку, в которой было написано, что Пелагея Рязанская говорила, что надо причащаться в Великий Четверг, а на Пасху уже нельзя, иначе будет аннулировано причастие Великого Четверга, а причастие в Великий Четверг зачитывается на четыре года вперед. Это, конечно, совершенно нелепые представления, но они отражают взгляды какой-то части верующих людей.
С этим «разрывом» литургии в какой-то степени связано и то, что народ воспринимает службу, как некое сакральное действие; в старые времена люди всё же знали каким-то образом его общее содержание. В отличие от нынешнего состояния дела, ни для кого не было секретом, что, например, суть евхаристии в воспоминании смерти и воскресения Христа; потому что все жили в христианском обществе, впитывали православные традиции со всех сторон. А сейчас люди абсолютно расцерковлены, в голове полный сумбур, боюсь, что многие даже не связывают происходящее в храме с евангельскими событиями, с Тайной вечерей (здесь о. Амвросий имел в виду массу «статистических» христиан, которых церковь всегда зачисляет в свои ряды).
Интервьюер: Не кажется ли Вам, что это связано с отсутствием просвещения, заботы о катехизации?
О.А.: Да, у нас как-то принято считать, что всё должно получаться само собой; ведь для священников забота о понятности богослужения - дополнительная головная боль. Если говорить о введении русскоязычных чтений, то нужно каждый раз их готовить, искать зачала, ведь в русском тексте нет этой разбивки. Конечно, хорошо было бы издать двуязычные параллельные богослужебные Евангелие и Апостол. Но все тормозится не только этой, условно говоря, борьбой клира за свои «сословные права», а еще и тем, что есть люди определенного образа мысли, которые при любом упоминании об этих проблемах впадают в истеричный тон, исключающий возможность что-либо обсуждать. Это очень портит дело.
Интервьюер: Этот фанатизм, конечно, присутствует, фанатизм был всегда. Но не кажется ли Вам, что сегодня он не определяет ситуации и имеет силу только потому, что отсутствует ясно выраженное церковное благословение на возможность этих изменений? Ведь речи не идет, в частности, об отказе от церковнославянского языка, а только о возможности богослужебного введения русского по желанию приходов, ведь при этом и церковнославянский сразу станет глубже восприниматься.
О.А.: Это безусловно так; и опыт показывает, что когда все это вводится в храмах, это не вызывает никаких возражений у прихожан, напротив, все очень довольны. И касается это не только московских интеллигентов, но и самых простых людей в деревне. Например, так получилось у нас в монастыре когда-то: у нас был очень слабый хор, который не мог тянуть долго пение; и получился выбор – либо будут большие пустые паузы тишины, либо необходимо вслух читать так называемые «тайные» молитвы. Мы стали читать, и все были довольны, и это привело только к укреплению веры и прихода.
Интервьюер: И у меня есть сходный опыт. В деревне Тверской области непонятно откуда появился священник, который стал «тайные» молитвы читать громко, и простые деревенские бабушки стали его благодарить, потому что они, наконец-то, как сами говорили, начали что-то понимать. Не могу удержаться, чтобы не рассказать и мой личный опыт: для меня впервые литургию приоткрыл о. Глеб Каледа, когда вышел на открытое служение и стал читать первую «тайную» молитву вслух при молчании хора. Я до этого уже 10 лет была активно церковным человеком, и не знала литургии, как и большинство из опрошенных мною сегодня. И вдруг открылся ее смысл, открылась потрясающая красота и бездонное измерение литургии, величайшая радость и драма предстояния Богу. Одно это сразу углубляет духовный опыт, веру.
Батюшка, скажите еще пожалуйста, что, по-Вашему, нужно, чтобы изменить ситуацию, чтобы это благословение появилось?
О.А.: Нужна церковная воля, в общецерковном масштабе, конечно, невозможно ничего серьезного сделать без участия священноначалия. И надо сказать, что сейчас общество готово к этому. Это связано в значительной степени с литургическим возрождением, начатым св. Иоанном Кронштадтским, с его литургической практикой; он, как вы знаете, служил каждый день, и призывал причащаться часто, за каждой литургией, что для его времени было совершенно нехарактерно, и он кстати имел проблемы с церковным начальством. Однако в первохристианское время, причащение за каждой службой было нормой. Так бывает в истории Церкви: какие-то вещи исчезают и снова появляются в сходных исторических условиях. Сегодня, после времени гонений, «времени суда» в 20 веке, произошло изменение системы координат в церкви: и вот люди вновь стали причащаться часто. Они ничего может быть не знают, но чувствуют, что причащаться раз в год, как это было принято в 19 веке, сейчас невозможно. А когда знаний (пусть и поверхностных) было значительно больше, никому и в голову не приходило, что в причастии раз в год что-то не так. Изменилось время, изменилось на каком-то глубинном уровне и церковное сознание.
Интервьюер: Но это значит, что Господь совершил Свое действие на глубинном мистическом уровне и далее ждет от нас синергийного осознанного усилия углубления понимания и «исцеления» богослужения. Это значит, что именно сегодня время возвращения к традиции, к промыслительно вернувшимся смыслам первохристианской эпохи, а именно: к родному языку и соборной полноте литургии. И приведет это к синергийной Богочеловеческой полноте литургического возрождения, а не к развалу богослужения и церкви, как боятся противники всяческих перемен.
Батюшка, последний вопрос: поскольку Вы переводите богослужебные тексты, может быть, Вы кратко скажите о каких-то проблемах перевода?
О.А.: Ну, во-первых, перевод может быть подстрочником, который передает смысл, но не передает форму и получается потому отталкивающе антихудожественным. Это главный аргумент против переводов: их сухость и прозаичность. А иногда специально сами придумывают какие-то вульгаризмы и говорят: «Что вы хотите, чтобы такое звучало в храме?» Но любой текст можно перевести по-разному, и возвышенно и вульгарно. Может быть сделан также излишне «литературный» перевод, что тоже не очень хорошо, поскольку такой литературный перевод всегда очень индивидуален. И как в храме не принято чтение-декламация – т.е. нам было бы неприятно, если бы например, по-славянски стали читать с выражением, «как стихи», и потому в церкви принято чтение-речитатив – так, наверно, были бы неуместны поэтические переводы богослужебных текстов. Есть и другая проблема – любые попытки точно передать форму византийских текстов, сохранить то же количество слогов в каждой строфе канона, приводят к отходу от буквального смысла, и мы подвергаемся обвинениям в искажении богослужебных текстов. Поэтому должна быть какая-то золотая середина: с одной стороны, перевод должен быть литературным и не шокировать своей вульгарностью, с другой стороны, его излишняя литературность с ущербом для смысла также нежелательна и недопустима.


23.01.2013

воскресенье, 4 января 2015 г.

Опыт создания новых переводов
литургических текстов
на современный язык в свете славяно русской переводческой традиции.



В рамках моего доклада хотелось бы поделиться теми мыслями, которые родились как обобщение работы по переводу богослужебных текстов, ведущейся мною уже достаточно давно и с целями не столько научными и литературными, сколько пастырскими и миссионерскими. Несовершенство самих этих опытов, думаю, не может быть препятствием для размышлений о том, чем для нас является духовное наследие свв. Солунских братьев и продолжателей их дела, и в чем должна быть задача тех, кто дерзает касаться сего дела, вызывающего и по сей день большие пререкания.
Итак, нужен или не нужен современным православным перевод богослужения на русский язык?
Здесь взгляды расходятся подчас диаметрально. Для большинства, наивно полагающего, что, как выразился недавно приобретший в последнее время большую известность епископ Чукотский Диомид, «если человек хоть в какой-то мере русским языком владеет, он поймет и церковно-славянский», проблемы вообще нет. Другие признают, что при отсутствии богословских и канонических препятствий для перевода, не родился еще тот гений, который смог бы это сделать. Третьи опасаются смешения священного языка молитвы с языком улицы. Четвертые – того, что разговоры о переводе – только симптом приближающейся реформы РПЦ по образцу Второго Ватиканского собора. Другие осторожно, с оговорками высказываются «за». И вот, наконец недавно новый первоиерарх Русской Зарубежной Церкви митрополит Иларион без всяких оговорок заявил о том, что «назрела необходимость в переводе молитв со старославянского на русский язык».
Предваряя вопросы скажу, что сам я, как и большинство здравомыслящих людей не являюсь сторонником полной и тем более повсеместной замены церковно-славянского языка русским, что впрочем, и невозможно ввиду того, что абсолютное большинство богослужебных текстов просто еще не переведены на русский язык.
По моему мнению более важно осознать смысл разных подходов к решению данной проблемы и те реальные трудности, с которыми сталкивается здесь переводчик.
Первая возможность: продолжение правки и«поновлений» церковно-славянских текстов, в духе той деятельности, которая шла в РПЦ на протяжении веков, сперва стихийно, а потом осознанно, вплоть до работы в начале 20 века комиссии во главе с архиепископом Сергием (Страгородским). Думается, что этот путь уже себя исчерпал: в наше время исправление отдельных слов вряд ли может сделать текст более понятным. Кроме того это есть признак неуважения к самим славянским текстам, которые невозможно постоянно и до бесконечности изменять и перекраивать (поразительна изменчивость церковно-славянских богослужебных текстов на фоне неизменности текстов греческих!)
Доведенный до логического завершения процесс правки текстов являет собой их т. наз. «русификация». По сути это создание некоего «среднего» языка – то ли русского со славянскими вкраплениями (наиболее часто встречающимися словами и оборотами), то ли славянского, «осовремененного» множеством русизмов. На подобном языке (в сущности, испорченном славянском), по сей день составляются новые молитвы, службы, акафисты. Иногда же «русифицированными» эвфемистически называют тексты по сути на русском языке.
И наконец, третья возможность: перевод на русский язык, который бы мог сосуществуя с традиционными и всем известными богослужебными текстами восполнять у современных православных недостаток понимания церковной службы и как следствие этого – отсутствие живого интереса к богослужению. Понятно, что здесь дело не только в языке, но все же, как показывает опыт, это дает очень много реальной пользы и значительно проще, чем пытаться сделать, как предлагают некоторые, всех наших прихожан филологами-славистами.
Но для того чтобы опыты перевода были поистине церковными, глубже приобщали людей к апостольскому и святоотеческому Православию, а не были попыткам «модернизации» богослужения, его приспособления к духу «века сего» (по этому пути пошел христианский Запад и эта тенденция все более и более ощущается в РПЦ), следует отталкиваться от предшествующей традиции, веками освященной и созданной трудами многих подвижников и святых.
Вся сложность в том, что Русская Церковь уже живет в условиях фактического «двуязычия». Есть язык на котором мы, православные, общаемся, проповедуем, богословствуем, отчасти молимся, читаем дома св. Писание, сятых отцов, жития святых – русский. Как язык богослужения и, отчасти, домашней молитвы, у нас безраздельно господствует церковно-славянский.
Так что нам следует опираться одновременно на две традиции, бесспорно связанные преемственностью, однако во многом различные. Славянская традиция насчитывает уже более тысячи лет и обладает безусловным первенством и непререкаемым авторитетом. Славянские тексты идеально приспособлены к передаче греческих «первообразов», к богослужебному чтению и пению. Однако, удельный вес этой традиции в реальной жизни православных становится все меньше. За исключением ее важнейшей части – корпуса богослужебных текстов, основой которого являются переводы, выполненные некогда святыми Кириллом и Мефодием, и, в меньшей степени, церковно-славянская Библия, она становится практически недоступной рядовым членам церкви. Осмелюсь утверждать, что даже к житиям святых и святоотеческим текстам на церковно-славянском языке ныне обращаются единицы.
Вторая же, «русская» традиция, насчитывающая немногим более двух столетий, завоевывает все более прочные позиции. В контексте нашего доклада мы будем говорить прежде всего о той совокупности текстов, которая соответствует обозначенному нами выше «ядру» текстов церковно-славянских. Это прежде всего русская, т. наз. «Синодальная» Библия. Данный перевод, хотя и был выпущен «для домашнего чтения» (вполне в духе протестантского благочестия), ныне безусловно признается всеми русскими (не только православными) христианами за основной и, в известном смысле, образцовый. Кроме Синодальной Библии мы имеем великое множество опытов перевода богослужебных текстов с 18 века до наших дней. Все они создавались с научными, учебными, катехизическими и отчасти литературными целями. Для них еще в большей степени, чем к русской Библии характерна подчеркнутая «не-литургичность». И это, конечно, не могло не сказаться на их литературной форме, мало приспособленной для молитвенного, тем более богослужебного употребления.
Таким образом, даже столь, казалось бы простое дело, как введение в богослужение чтений из св. Писания на русском языке, т.е. замена церковно-славянского Лекционария на русский наталкивается на большие препятствия. Если в отношении Новозаветных чтений особых проблем нет, то обращаясь к Ветхому Завету (а именно он, по преимуществу Псалмы), образует неизменяемую основу Богослужения, мы видим, что Синодальная Библия дает по сути совершенно новую версию Ветхозаветных книг. При этом часто речь идет о местах, важных догматически и литургически. Все это объясняет тот факт, что и после выхода в свет Синодальной Библии в учебных и научных изданиях св. Писание продолжали (и отчасти продолжают) цитировать по церковно-славянски. Еще в большей степени это касается к множества прямых и скрытых цитат из св. Писания, которыми преисполнены Богослужебные тексты. Русская Библия дает для многих мест другой, иногда противоположный смысл. Вот немногие примеры:
Числ. 24, 7 (2 паримия на вечерне Рождества Христова)
Слав: Изы́дет челове́к из се́мени его́.
Рус: Польется вода из ведр его.
Ис. 8, 9 (Чин великого повечерие)
Слав: Разуме́йте язы́цы и покаря́йтеся.
Рус: Враждуйте народы, но трепещите.
Ис. 26, 18 (Из т.наз. «песни пророка Исаии» – образца пятой песни всех канонов)
Слав: И роди́хом Дух спасе́ния Твоего́.
Рус: И рождали как бы ветер, спасения не доставили земле...
Пс. 23, 7 (Из службы Вознесения Господня – стихиры 1-я на «Господи воззвах», 6-я на литии и мн. др.)
Сл: Возми́те врата́ кня́зи ва́ша.
Рус: Поднимите, врата, верхи ваши.
Пс. 44, 10 (Чин Проскомидии и мн. др.)
Слав: Предста́ Цари́ца одесну́ю Тебе́ в ри́зах позлаще́нных оде́яна, преиспещре́на.
Рус: Стала царица одесную Тебя в Офирском золоте.
Пс. 67, 36 (Прокимен на литургии в дни памяти некоторых святых)
Слав: Ди́вен Бог во святы́х Свои́х.
Рус: Страшен Ты, Боже, во святилище Твоем.
Список этот можно умножить многократно.
Причины этих разночтений известны людям образованным, но у «простецов» они до сих пор вызывают смущение, недоумение и даже подозрения в сознательной порче текста Писания. Это конечно, не так, но факт разрыва с традицией, идущей от апостольского века – отдавать предпочтение Септуагинте – налицо.
С точки зрения формы – напевности, ритмичности, тексты псалмов в синодальном переводе бесспорно проигрывают славянской версии. Достаточно сравнить два варианта начала Пс 103: 1–3:
Слав: 1 Благослови́, душе́ моя́, Го́спода. Го́споди, Бо́же мой, возвели́чился еси́ зело́. Во испове́дание и в велеле́поту обле́клся еси́. 2 Одея́йся све́том, я́ко ри́зою, простира́яй не́бо, я́ко ко́жу. 3 Покрыва́яй вода́ми превы́спренняя Своя́, полага́яй о́блаки на восхожде́ние Свое, ходя́й на крилу́ ве́треню.
Рус: 1 Благослови, душа моя, Господа! Господи, Боже мой! Ты дивно велик, Ты облечен славою и величием; 2 Ты одеваешься светом, как ризою, простираешь небеса, как шатер; 3 устрояешь над водами горние чертоги Твои, делаешь облака Твоею колесницею, шествуешь на крыльях ветра.
Но виноват ли здесь русский язык? Или установка на создание текста лишь для домашнего чтения? Ведь достаточно незначительные изменения в тексте дают вариант значительно приближенный к церковно-славянскому, причем без всякого отказа от «дословного» перевода:
Наш вариант: 1 Благословляй, душа моя, Господа! Господи Боже мой, возвеличен Ты весьма, славословием и благолепием облекся Ты, 2 одеваясь светом, как одеждою, простирая небо, как покров из кожи. 3 Ты скрываешь в во́дах горние чертоги Свои, назначаешь облака́ для восхождения Своего, шествуешь на крыльях ве́тров.

Как мы видим, лексически отрывок почти не отличается от синодального текста. И по нашему мнению для переводчика богослужебных текстов именно язык Синодальной Библии (за исключением, может быть наиболее архаичных слов и оборотов), как раз в силу своей «нейтральности» и общепризнанности должен быть фундаментом, который не следует ни нарочито осовременивать, ни пытаться сделать более ярким и выразительным, так сказать «художественнным». Ведь в церковно чтении, пении и вообще литургическом искусстве не должно быть ничего сугубо личного, эмоционального. Личность автора как бы растворяется в том церковном делании, где он лишь «соработник у Бога» (ср. 1 Кор. 3,9)
Напротив, отказ от буквальности перевода, тенденция к более современному «смысловому» переводу, в особенности следующим за современными (а не святоотеческими) толкованиями, всегда ведет к разрыву традиции. В особенности недопустимы попытки «приблизить свой перевод к «пониманию» современного человека. Перевод слова «раб» как «служитель», вместо: «Пресвятая Богородице, спаси нас» – «помогай нам» и т. п.
Таким образом можно сделать первые выводы: Переводам, которые мы обозначим как «литургические» (это не значит, что их сразу же следует вводить в богослужебную практику) необходима как больша́я точность передачи смысла, так и эстетическая приемлемость, не переходящая, однако, в самодовлеющий эстетизм. Красота Слова Божия, текстов молитв и песнопений не нуждается ни в каком дополнительном приукрашивании, однако требует подобающих, возвышенных слов и интонаций.
Если мы от русской Библии перейдем к русским литургическим текстам, то здесь картина будет еще сложнее. Во-первых мы не имеем здесь текстов общецерковно признанных. Сосуществуют многочисленные варианты передачи тех или иных греческих или (реже) славянских молитв и песнопений. Нареканий на эти тексты еще больше, и подчас они справедливы. Что же в них отталкивает? Как правило это как правило это прозаический, лишенный ритмичности, угловатый подстрочник. Часто причина этого – изменение порядка слов, сделанное ради большей «понятности». Вот как звучит известный тропарь Богородице:
Слав: Не умолчи́м никогда́, Богоро́дице, / си́лы Твоя́ глаго́лати, недосто́йнии: / а́ще бо Ты не бы́ предстоя́ла моля́щи, / кто бы нас изба́вил от толи́ких бед, / кто же бы сохрани́л до ны́не свобо́дны? / Не отсту́пим, Влады́чице, от Тебе́: / Твоя́ бо рабы́ спаса́еши при́сно от вся́ких лю́тых.
В переводе Ник. Нахимова (1912): Мы, недостойные, никогда не перестанем говорить о могуществе Твоем, Богородица. Ибо, если бы Ты не становилась нам на защиту Своими молитвами, кто бы нас избавил от стольких бед, кто сохранил бы нас доныне свободными? Мы не отступим от Тебя, Владычица! Ибо Ты всегда спасаешь рабов Твоих от всяких бедствий.
Даем свой вариант перевода, где частично возвращаем порядок слов славянского (и греческого) текста:
Наш вариант: Не прекратим никогда, мы, недостойные, / возвещать о могуществе Твоем, Богородица, / ибо если бы Ты не защищала нас Своими молитвами, / кто бы нас избавил от стольких бед, / кто бы сохранил нас доныне свободными? / Не отступим, Владычица, от Тебя, / ибо Ты всегда спасаешь рабов Твоих от всяких бедствий.

В ряде случаев вызывает вопросы лексика, не соответствующая священному значению текста. Приведем примеры из того же сборника (Молитвы и песнопения православного молитвослова: (СПб, 1912, репр.М, 1993)
Хотя камень был припечатан Иудеями...( тропарь воскресный 1 гласа, с.166)
Христос, Спаситель наш, пригвоздив ко Кресту запись грехов на нас, тем ее зачеркнул... (стихира воскресная 2 гласа, с.168)
Все выше понимания, все преславны тайны Твои... (на стиховне Богородичен, глас 2, с. 169)
...освободившись от наследственного осуждения (тропарь воскресный 4 гл., с.175)
...Церковь, очищенная от бесовской скверны истекшею из бока Твоего...(ирмос 6 песни воскресного канона 4 гл., с.176
Все это, вкупе со множеством славянизмов производит весьма дисгармоничное впечатление. Еще один пример – ирмос 1 песни канона Богородице:
Слав: Отве́рзу уста́ моя́, / и напо́лнятся Ду́ха, / и сло́во отры́гну Цари́це Ма́тери, / и явлю́ся, све́тло торжеству́я, / и воспою́, ра́дуяся, Тоя́ чудеса́.
Пер. Н. Нахимова: Открою уста мои, и они исполнятся Духа: и я изреку хвалебное слово Царице-Матери, явлюсь весело торжествующим и радостно буду воспевать чудеса Ея. (там же, стр. 151-152)
Наш вариант: Отверзу уста мои, / и они исполнятся Духа; / и слово изреку Царице Матери, / и явлюсь светло торжествующим, / и воспою радостно Ее чудеса.

Все изложенное показывает, насколько внимательно следует относиться к славянскому (чаще всего дословно копирующему греческий) тексту, отступая от порядка слов лишь в необходимых случаях – ради ясности смысла и сохранения ритма оригинала.
Что касается лексики, то мы, приняв за основу нормы современного литературного языка, сознательно оставляем сравнительно немногие слова и обороты, характерные для нашей Богослужебной традиции.
присно (...всегда, ныне и присно...)
слова несущие особую богословскую нагрузку (Ипостась, Еди́ница, сверх-су́щественный, со-вечный, Приснодева)
привычные и понятные всем, церковным людям греческие слова, (алавастр, трапеза, елей (а не масло!) фимиам и т.п.;
«Рог» в значении «сила», «семя» в значении «потомство»
Обороты типа «Благословлением благословлю», характерные для древне-еврейского языка.
Синтаксические конструкции, характерные для греческого (и вслед за ним церковно-славянского)
Оставляем звательный падеж в словах: «Боже, «Господи», «Иисусе Христе» «Отче»:(может быть есть смысл ради благозвучия оставить его в некоторых из имен собственных – напр. в службах святым: «отче наш Сергие» и т. п.)
Оставляем и слова, характерные для «высокого стиля»: очи, уста, воззвать, возглашать т.п., подчас наряду с русскими эквивалентами: глава – голова, сыны – сыновья, крыла́ – крылья, град – город, сей – этот
Подчас ради точности перевода отклоняемся от славянского, передавая славянское «очисти» (гр. ƒl£sqhti) как «будь милостив», «щедрый» (гр. o„kt…rmwn) как «милосердный», «молиться» (гр. presbeÚw) как «ходатайствовать», «ходатай» (гр. mes…thj) как «посредник», «умиление» (гр. kat£nuxij) как «сокрушение».
В то же время мы отказываемся и от некоторых привычных славянизмов, некоторые из которых оставлены даже в Синодальной Библии, ввиду того, что неискушенного читателя они постоянно ставят в тупик (а переводы нашего типа делаются именно для людей неискушенных): купина, Чермное море, глагол в знач. «слово» и др.
Все это, надеемся, не нарушает обозначенной нами как нечто желательное «нейтральности» языка и стиля, не «снижает» его уровень и не делает текста слишком литературным, что подходит для тех случаев, когда речь идет о поэтической передаче текста, но приводит к диссонансу с общим стилем богослужебной поэзии а также ведет к отказу от точности передачи текста, что мы считаем для себя обязательным условием. Для наглядности приведем три варианта перевода 1 ирмоса 2-го (ямбического) канона св. Иоанна Дамаскина на Рождество Христово:
Слав: Спасе́ лю́ди чудоде́йствуяй Влады́ка, / мо́крую мо́ря во́лну оземлени́в дре́вле; / во́лею же ро́ждся от Де́вы, / стезю́ прохо́дну Небесе́ полага́ет нам. / Его́же, по Существу́ ра́вна же Отцу́ и челове́ком, сла́вим.
Пер. М Скабаллановича (1916г.): Спас народ чудесно Владыка, осушив в древности влажные морские воды. Добровольно же родившись от Девы, Он проложил нам проходимую стезю на небо. Его, равного по существу и Отцу и людям, мы прославляем.
Поэтический перевод С.С. Аверинцева (1970-е гг. От берегов Босфора...с286):
Ты Свой народ избавил древле, Господи
Рукою чудотворною смиряя хлябь,
И Ты же ныне к Раю путь спасительный
Нам открываешь, Девой в мир рождаемый,
Хоть человек всецело, но всецело Бог.
Наш вариант:
Спас народ творящий чудеса Владыка, / осушив некогда влажные морские волны, / а родившись по Своей воле от Девы, / Он пролагает нам удобопроходимый путь на небо: / Его, по естеству и Отцу равного и смертным, / мы прославляем.
Бесспорно, превосходный перевод С.С. Аверинцева именно в силу своих поэтических достоинств трудно представить себе звучащим за богослужением.
Таким образом, проводя планомерную работу по переводу богослужебных текстов мы должны делать свои усилия подобными усилиям реставратора, который осторожно промывая и расчищая древний образ пытается выявить его первозданную красоту и ни в чем не повредить авторской живописи. Даже делая тонировки он должен всецело подчинить свой стиль стилю древнего мастера.
Насколько предложенный нами подход к переводу адекватен великой и ответственной задаче сделать более доступным драгоценное литургическое наследие Православия нашим современникам судить не нам. Однако опыт показывает, что многие люди разного культурного уровня и степени воцерковленности пользуясь подобными переводами (особенно богослужебной Псалтирью) получили пользу. В ряде изданий с параллельным текстом были помещены наши переводы из Молитвослова (к сожалению, подчас с изменениями не в лучшую сторону – напр. с полным отказом от звательного падежа, что сразу же придало молитвам «протестантский» характер). Были попытки и богослужебного использования переводов (вместе со славянскими), в том числе и исполнения переведенных песнопений, вполне опровергающие распространенный тезис о том, что русские переводы петь нельзя.
Все это, конечно, только начало. Безусловно сейчас в первую очередь нужен полный перевод Ветхого Завета с Септуагинты, нужны доступные небольшие двуязычные издания богослужебных текстов, что, кстати, должно помочь церковным людям и лучше понимать славянские тексты, и сохранять чистоту русского языка.

Надеюсь, что все о чем мы говорили о работе над русскими переводами будет воспринято не как отрицание дела, которому положили основание великие просветители славян, но напротив, как свидетельство того, что дело их – не только знак нашей связи с прошлым, но и залог не иссякающего действия благодати Святого Духа, Который все освящает и животворит, и направляет к благому завершению всякое доброе дело, предпринятое во славу Господа и ко благу святой Церкви Его.

17.06.2008 г.

К докладу иеромонаха Амвросия (Тимрота)«Опыт создания новых переводов литургических текстов на современный язык в свете славяно русской переводческой традиции».

Пс 103: 1-3
Слав: 1 Благослови́, душе́ моя́, Го́спода. / Го́споди, Бо́же мой, возвели́чился еси́ зело́. / Во испове́дание и в велеле́поту обле́клся еси́. / 2 Одея́йся све́том, я́ко ри́зою, / простира́яй не́бо, я́ко ко́жу. / 3 Покрыва́яй вода́ми превы́спренняя Своя́, / полага́яй о́блаки на восхожде́ние Свое́, / ходя́й на крилу́ ве́треню.
Рус: 1 Благослови, душа моя, Господа! Господи, Боже мой! Ты дивно велик, Ты облечен славою и величием; 2 Ты одеваешься светом, как ризою, простираешь небеса, как шатер; 3 устрояешь над водами горние чертоги Твои, делаешь облака Твоею колесницею, шествуешь на крыльях ветра.
Наш вариант: 1 Благословляй, душа моя, Господа! / Господи Боже мой, возвеличен Ты весьма, / славословием и благолепием облекся Ты, / 2 одеваясь светом, как одеждою, / простирая небо, как покров из кожи. / 3 Ты скрываешь в во́дах горние чертоги Свои, / назначаешь облака́ для восхождения Своего, / шествуешь на крыльях ве́тров.

Тропарь Богородице, глас 4:
Слав: Не умолчи́м никогда́, Богоро́дице, / си́лы Твоя́ глаго́лати, недосто́йнии: / а́ще бо Ты не бы́ предстоя́ла моля́щи, / кто бы нас изба́вил от толи́ких бед, / кто же бы сохрани́л до ны́не свобо́дны? / Не отсту́пим, Влады́чице, от Тебе́: / Твоя́ бо рабы́ спаса́еши при́сно от вся́ких лю́тых.
В переводе Ник. Нахимова (1912): Мы, недостойные, никогда не перестанем говорить о могуществе Твоем, Богородица. Ибо, если бы Ты не становилась нам на защиту Твоими молитвами, кто бы нас избавил от стольких бед, кто сохранил бы нас доныне свободными? Мы не отступим от Тебя, Владычица! Ибо Ты всегда спасаешь рабов Твоих от всяких бедствий.
Наш вариант: Не прекратим никогда, мы, недостойные, / возвещать о могуществе Твоем, Богородица, / ибо если бы Ты не защищала нас Своими молитвами, / кто бы нас избавил от стольких бед, / кто бы сохранил нас доныне свободными? / Не отступим, Владычица, от Тебя, / ибо Ты всегда спасаешь рабов Твоих от всяких бедствий.

Ирмос 1 песни канона Богородице, глас 4:
Слав: Отве́рзу уста́ моя́, / и напо́лнятся Ду́ха, / и сло́во отры́гну Цари́це Ма́тери, / и явлю́ся, све́тло торжеству́я, / и воспою́, ра́дуяся, Тоя́ чудеса́.
Пер. Н. Нахимова: Открою уста мои, и они исполнятся Духа: и я изреку хвалебное слово Царице-Матери, явлюсь весело торжествующим и радостно буду воспевать чудеса Ея.
Наш вариант: Отверзу уста мои, / и они исполнятся Духа; / и слово изреку Царице Матери, / и явлюсь светло торжествующим, / и воспою радостно Ее чудеса.

Ирмос 1-ой песни 2-го (ямбического) канона св. Иоанна Дамаскина на Рождество Христово:
Слав: Спасе́ лю́ди чудоде́йствуяй Влады́ка, / мо́крую мо́ря во́лну оземлени́в дре́вле; / во́лею же ро́ждся от Де́вы, / стезю́ прохо́дну Небесе́ полага́ет нам. / Его́же, по Существу́ ра́вна же Отцу́ и челове́ком, сла́вим.
Пер. М. Скабаллановича (1916г.): Спас народ чудесно Владыка, осушив в древности влажные морские воды. Добровольно же родившись от Девы, Он проложил нам проходимую стезю на небо. Его, равного по существу и Отцу и людям, мы прославляем.
Поэтический перевод С.С. Аверинцева (1970-е гг.):
Ты Свой народ избавил древле, Господи
Рукою чудотворною смиряя хлябь,
И Ты же ныне к Раю путь спасительный
Нам открываешь, Девой в мир рождаемый,
Хоть человек всецело, но всецело Бог.

Наш вариант: Спас народ творящий чудеса Владыка, / осушив некогда влажные морские волны, / а родившись по Своей воле от Девы, / Он пролагает нам удобопроходимый путь на небо: / Его, по естеству и Отцу равного, и смертным, / мы прославляем.